Андрею было восемь, когда он понял, что Елена Александровна — его мама — нравится мужчинам слишком сильно.
Она была из тех женщин, от взгляда которых у мужиков на районе перекашивало лицо. Тридцать пять, длинные тёмные волосы, тяжёлая грудь, тонкая талия и бёдра, от которых не отвести глаз. Работала администратором в салоне красоты на Профсоюзной, приходила поздно, пахла чужими духами, сигаретами и чем-то сладко-животным. Андрей давно привык, что дверь в её спальню часто заперта, а из-за двери доносятся приглушённые стоны и тяжёлое дыхание.
Последние месяцы у неё был дядя Ильнур.
Широкоплечий татарин с густой бородой, руками-ковшами и хриплым голосом. Приходил по выходным, приносил Андрею киндер, а сам запирался с Еленой Александровной до утра. Андрей слышал всё: скрип кровати, мамины вскрики, низкий рык дяди Ильнура и влажные шлепки тел.
А потом начались тополя.
Сначала одно дерево у подъезда — кора висела длинными влажными лентами. Потом второе, третье, весь двор. Стволы стояли белые, будто ободранные до мяса, и пахли тёплым, сладковатым.
Елена Александровна заметила позже.
— Кто-то деревья портит, — сказала она, стоя у окна в короткой ночнушке, из-под которой выглядывали кружевные трусики. Дядя Ильнур сидел за столом, пил пиво и не сводил глаз с её ног.
— Да пусть, — хмыкнул он. — Главное, чтоб до нас не добрались.
Ночью Андрей проснулся от знакомого шуршания.
Шур-шур-шур.
Звук шёл из маминой спальни. К нему примешивались стоны и влажное дыхание. Андрей на цыпочках подошёл к приоткрытой двери.
Дядя Ильнур лежал на спине, голый, потный. Елена Александровна сидела на нём сверху, медленно двигаясь. Её спина была покрыта пятью параллельными красными полосами — от лопаток до поясницы. Кожа в этих местах слегка отставала, как старые обои, обнажая розовое, влажное.
А над кроватью, цепляясь за стену чёрными длинными ногтями, стоял Обдирач.
Высокий, костлявый, без кожи — только белые мышцы и сухожилия. Голова гладкая, без глаз, только щель рта. Он медленно снимал обои ровными лентами, не касаясь любовников. Ленты падали на пол без звука.
Елена Александровна не видела его. Она выгибалась, вцепившись ногтями в грудь дяди Ильнура, и стонала всё громче. Дядя Ильнур рычал, сжимая её бёдра так, что оставались синяки.
Андрей убежал и зажал уши под подушкой.
Утром Елена Александровна была как обычно: кофе, сигарета, «Андрюша, в школу опоздаешь». Только под халатом проступали свежие царапины. А дядя Ильнур ушёл рано и больше не вернулся — сказал, что «слишком она горячая стала».
Обои исчезали каждую ночь. Ленты лежали на полу тёплыми рулонами, пахнущими маминым телом.
Елена Александровна перестала закрывать дверь и стала ходить по квартире голой. Кожа её была покрыта тонкими красными полосами — пять параллельных линий на спине, груди, бёдрах. Кожа отходила, обнажая что-то новое, розовое, живое. Она улыбалась сыну и говорила:
— Ничего страшного, Андрюша. Это просто… обновление.
В последнюю ночь тишина.
Андрей пошёл в мамину комнату.
Елена Александровна лежала на кровати, раскинув руки. Глаза открыты, но пустые. Кожа с неё была снята почти полностью — аккуратными лентами, как с тополей. Под ней дышало что-то розовое, влажное, живое.
Обдирач стоял рядом. Теперь он был полностью внутри. Он медленно снимал с себя остатки обоев, прилипшие к телу, и складывал их в кучу. Потом повернулся к Андрею.
Мальчик не кричал.
Длинные пальцы с чёрными ногтями нежно коснулись его щеки.
— Твоя очередь, — прошептало существо голосом Елены Александровны.
Наутро в квартире нашли три тела.
Елену Александровну — без кожи, но с блаженной улыбкой.
Дядю Ильнура — в ванной, с перерезанным горлом (он вернулся ночью за вещами и увидел то, что не должен был).
И Андрея — сидящего в углу своей комнаты, где со стен были аккуратно сняты все обои. Под ними была кожа. Тёплая. Живая. Дышащая.
С тех пор тополя во дворе больше никто не трогает.
Они и так уже голые.
Она была из тех женщин, от взгляда которых у мужиков на районе перекашивало лицо. Тридцать пять, длинные тёмные волосы, тяжёлая грудь, тонкая талия и бёдра, от которых не отвести глаз. Работала администратором в салоне красоты на Профсоюзной, приходила поздно, пахла чужими духами, сигаретами и чем-то сладко-животным. Андрей давно привык, что дверь в её спальню часто заперта, а из-за двери доносятся приглушённые стоны и тяжёлое дыхание.
Последние месяцы у неё был дядя Ильнур.
Широкоплечий татарин с густой бородой, руками-ковшами и хриплым голосом. Приходил по выходным, приносил Андрею киндер, а сам запирался с Еленой Александровной до утра. Андрей слышал всё: скрип кровати, мамины вскрики, низкий рык дяди Ильнура и влажные шлепки тел.
А потом начались тополя.
Сначала одно дерево у подъезда — кора висела длинными влажными лентами. Потом второе, третье, весь двор. Стволы стояли белые, будто ободранные до мяса, и пахли тёплым, сладковатым.
Елена Александровна заметила позже.
— Кто-то деревья портит, — сказала она, стоя у окна в короткой ночнушке, из-под которой выглядывали кружевные трусики. Дядя Ильнур сидел за столом, пил пиво и не сводил глаз с её ног.
— Да пусть, — хмыкнул он. — Главное, чтоб до нас не добрались.
Ночью Андрей проснулся от знакомого шуршания.
Шур-шур-шур.
Звук шёл из маминой спальни. К нему примешивались стоны и влажное дыхание. Андрей на цыпочках подошёл к приоткрытой двери.
Дядя Ильнур лежал на спине, голый, потный. Елена Александровна сидела на нём сверху, медленно двигаясь. Её спина была покрыта пятью параллельными красными полосами — от лопаток до поясницы. Кожа в этих местах слегка отставала, как старые обои, обнажая розовое, влажное.
А над кроватью, цепляясь за стену чёрными длинными ногтями, стоял Обдирач.
Высокий, костлявый, без кожи — только белые мышцы и сухожилия. Голова гладкая, без глаз, только щель рта. Он медленно снимал обои ровными лентами, не касаясь любовников. Ленты падали на пол без звука.
Елена Александровна не видела его. Она выгибалась, вцепившись ногтями в грудь дяди Ильнура, и стонала всё громче. Дядя Ильнур рычал, сжимая её бёдра так, что оставались синяки.
Андрей убежал и зажал уши под подушкой.
Утром Елена Александровна была как обычно: кофе, сигарета, «Андрюша, в школу опоздаешь». Только под халатом проступали свежие царапины. А дядя Ильнур ушёл рано и больше не вернулся — сказал, что «слишком она горячая стала».
Обои исчезали каждую ночь. Ленты лежали на полу тёплыми рулонами, пахнущими маминым телом.
Елена Александровна перестала закрывать дверь и стала ходить по квартире голой. Кожа её была покрыта тонкими красными полосами — пять параллельных линий на спине, груди, бёдрах. Кожа отходила, обнажая что-то новое, розовое, живое. Она улыбалась сыну и говорила:
— Ничего страшного, Андрюша. Это просто… обновление.
В последнюю ночь тишина.
Андрей пошёл в мамину комнату.
Елена Александровна лежала на кровати, раскинув руки. Глаза открыты, но пустые. Кожа с неё была снята почти полностью — аккуратными лентами, как с тополей. Под ней дышало что-то розовое, влажное, живое.
Обдирач стоял рядом. Теперь он был полностью внутри. Он медленно снимал с себя остатки обоев, прилипшие к телу, и складывал их в кучу. Потом повернулся к Андрею.
Мальчик не кричал.
Длинные пальцы с чёрными ногтями нежно коснулись его щеки.
— Твоя очередь, — прошептало существо голосом Елены Александровны.
Наутро в квартире нашли три тела.
Елену Александровну — без кожи, но с блаженной улыбкой.
Дядю Ильнура — в ванной, с перерезанным горлом (он вернулся ночью за вещами и увидел то, что не должен был).
И Андрея — сидящего в углу своей комнаты, где со стен были аккуратно сняты все обои. Под ними была кожа. Тёплая. Живая. Дышащая.
С тех пор тополя во дворе больше никто не трогает.
Они и так уже голые.
>>1236960
Главное понять что лучше не продолжать род. И понять это до того как будет поздно.
Обдирач можно интерпретировать как сына. Сын родился и папашу ободрал от и до.
Главное понять что лучше не продолжать род. И понять это до того как будет поздно.
Обдирач можно интерпретировать как сына. Сын родился и папашу ободрал от и до.
>>1236976
Это криптид, как он мог родится у человека? Тем-более у маленького ребенка?
И от кого он родился?
Это криптид, как он мог родится у человека? Тем-более у маленького ребенка?
И от кого он родился?
>>1236994
Мальчик способен к половому акту и зачатию в 6-10 лет.
Родиться криптид может из любого женского организма где репродукитвная функция работает. По идее.
Репродукция это главная проблема мира, на мой взгляд.
Мальчик способен к половому акту и зачатию в 6-10 лет.
Родиться криптид может из любого женского организма где репродукитвная функция работает. По идее.
Репродукция это главная проблема мира, на мой взгляд.
>>1237083
Бабушка, мама, соседка, одноклассинца, любой женский организм. Это дело фантазии автора или читателя. Это лишь интерпретация, но в реальности этот вопрос очень и очень важен.
Бабушка, мама, соседка, одноклассинца, любой женский организм. Это дело фантазии автора или читателя. Это лишь интерпретация, но в реальности этот вопрос очень и очень важен.
>>1237491
Да, но во-первый мы тут с тобой одни, что само по себе довольно жалко. А во вторых, надо же и о реальности думать, не только о крипи-пастах. А в реальности люди размножаются и мирают от этого, и не понимают от чего умирают. Не могут предотвратить свою смерть путём целибата, потому что... а кстати почему?
Да, но во-первый мы тут с тобой одни, что само по себе довольно жалко. А во вторых, надо же и о реальности думать, не только о крипи-пастах. А в реальности люди размножаются и мирают от этого, и не понимают от чего умирают. Не могут предотвратить свою смерть путём целибата, потому что... а кстати почему?
не одни, я читаю
>>1237602
Я тож прочитал, идея классная, но лучше бы автор сам написал, нейронка кучу ляпов оставила
Я тож прочитал, идея классная, но лучше бы автор сам написал, нейронка кучу ляпов оставила
>>1237758
нейронки, крипи-пасты
люди умирают от продолжения рода, такие же как мы люди
а мы тут чиллим и хохочем
ничего не надо с этим делать?
нейронки, крипи-пасты
люди умирают от продолжения рода, такие же как мы люди
а мы тут чиллим и хохочем
ничего не надо с этим делать?
>>1237758
Какие ляпы? Например? Я перечитывал пару раз и проверял, считай сам писал
Какие ляпы? Например? Я перечитывал пару раз и проверял, считай сам писал
Водолаз Юрий Михайлович, майор в отставке, человек, который двадцать лет нырял в ледяную воду за трупами и минами, считал, что ничего на этом свете его уже не проймёт.
Он ошибался.
Всё началось в конце августа, когда в Бирюлёве нашли первую квартиру.
Дверь взломали соседи: запах стоял такой, что даже участковый, видавший виды, вышел во двор блевать. Внутри — две комнаты, ободранные до бетона. Обои лежали на полу аккуратными рулонами, будто кто-то скатывал их, как кожу с банана. На стене детской кто-то ногтями выцарапал: «СКОРО БУДЕТ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ МАЛЕНЬКИЙ».
Мальчишка, Саша, семь лет.
Нашли его сидящим в углу. Глаза открыты, рот тоже. Кожи на лице не было. Снята ровно, без единого надрыва, будто чулок. Под ней — розовое, влажное, живое. Оно дышало.
Бабушка — в соседней комнате, в той же позе. Та же история. Только на её щеках пять тонких параллельных царапин, будто кто-то провёл ногтями, проверяя спелость.
Дело закрыли быстро. Сердечный приступ у старухи, мальчик умер от шока.
Юрий Михайлович тогда ещё не знал, что через два года придёт за вторым.
Второго нашли в той же пятиэтажке, два подъезда левее.
Андрей, восемь лет. Мать — Елена Александровна, тридцать пять, красавица, каких в районе не было. Любовник — некий Ильнур, бородатый татарин, нашли его в ванной с перерезанным горлом. Сам, сказали. Суицид.
Квартира — точная копия первой. Обои сняты до бетона. Ленты на полу тёплые, влажные, пахнут женским телом и свежей древесиной. Елена Александровна лежала на кровати голая, кожа снята ровными полосами, как кора с тополя. Под кожей — что-то розовое, новое, дышало. Улыбалась.
Андрей — в своей комнате, сидит в углу. Кожа с лица снята. Глаза смотрят прямо.
На стене — те же слова, только уже другими ногтями, глубже: «ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ».
Юрий Михайлович взял дело сам. Неофициально.
Потому что понял: это не человек.
Он начал копать.
Сначала тополя. Все во дворе ободраны. Кора лежит рулонами, влажная, тёплая, пахнет мясом. Дворничиха тётя Люба шептала ему за бутылкой: «Это он, Юра… Обдирач… Я его видела. Высокий, без кожи, только мышцы белые, и ногти чёрные, длинные… Он обои дерёт, а потом… людей».
Юрий Михайлович не верил в сказки.
Пока не полез в подвал дома.
Там было темно, сыро, пахло гнилью и чем-то сладким.
Он шёл по колено в воде, фонарь выхватывал трубы, старые велосипеды, крысиные следы.
И вдруг — шорох.
Шур-шур-шур.
Он поднял фонарь.
По стене ползло.
Высокое. Метра три. Без кожи. Только мышцы, сухожилия, белое, влажное. Голова гладкая, без лица, только щель рта. Пять чёрных ногтей, длинных, как ножи, цепляются за бетон, оставляя борозды.
Оно снимало остатки обоев со стены подвала. Медленно. С наслаждением.
Юрий Михайлович достал пистолет.
Руки не дрожали. Он двадцать лет нырял за трупами.
— Стой, сука, — сказал он.
Существо повернулось.
Щель рта растянулась.
И прошептало голосом маленького Саши:
— Дядя Юра… ты следующий.
Он выстрелил.
Пять раз. В упор.
Пули прошли насквозь.
Оно даже не шелохнулось.
Потом шагнуло к нему.
Длинные пальцы коснулись его щеки. Нежно.
Как любовник.
Юрий Михайлович почувствовал, как кожа на лице начинает отходить.
Медленно.
С наслаждением.
И пришёл Обдирач…
Он ошибался.
Всё началось в конце августа, когда в Бирюлёве нашли первую квартиру.
Дверь взломали соседи: запах стоял такой, что даже участковый, видавший виды, вышел во двор блевать. Внутри — две комнаты, ободранные до бетона. Обои лежали на полу аккуратными рулонами, будто кто-то скатывал их, как кожу с банана. На стене детской кто-то ногтями выцарапал: «СКОРО БУДЕТ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ МАЛЕНЬКИЙ».
Мальчишка, Саша, семь лет.
Нашли его сидящим в углу. Глаза открыты, рот тоже. Кожи на лице не было. Снята ровно, без единого надрыва, будто чулок. Под ней — розовое, влажное, живое. Оно дышало.
Бабушка — в соседней комнате, в той же позе. Та же история. Только на её щеках пять тонких параллельных царапин, будто кто-то провёл ногтями, проверяя спелость.
Дело закрыли быстро. Сердечный приступ у старухи, мальчик умер от шока.
Юрий Михайлович тогда ещё не знал, что через два года придёт за вторым.
Второго нашли в той же пятиэтажке, два подъезда левее.
Андрей, восемь лет. Мать — Елена Александровна, тридцать пять, красавица, каких в районе не было. Любовник — некий Ильнур, бородатый татарин, нашли его в ванной с перерезанным горлом. Сам, сказали. Суицид.
Квартира — точная копия первой. Обои сняты до бетона. Ленты на полу тёплые, влажные, пахнут женским телом и свежей древесиной. Елена Александровна лежала на кровати голая, кожа снята ровными полосами, как кора с тополя. Под кожей — что-то розовое, новое, дышало. Улыбалась.
Андрей — в своей комнате, сидит в углу. Кожа с лица снята. Глаза смотрят прямо.
На стене — те же слова, только уже другими ногтями, глубже: «ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ».
Юрий Михайлович взял дело сам. Неофициально.
Потому что понял: это не человек.
Он начал копать.
Сначала тополя. Все во дворе ободраны. Кора лежит рулонами, влажная, тёплая, пахнет мясом. Дворничиха тётя Люба шептала ему за бутылкой: «Это он, Юра… Обдирач… Я его видела. Высокий, без кожи, только мышцы белые, и ногти чёрные, длинные… Он обои дерёт, а потом… людей».
Юрий Михайлович не верил в сказки.
Пока не полез в подвал дома.
Там было темно, сыро, пахло гнилью и чем-то сладким.
Он шёл по колено в воде, фонарь выхватывал трубы, старые велосипеды, крысиные следы.
И вдруг — шорох.
Шур-шур-шур.
Он поднял фонарь.
По стене ползло.
Высокое. Метра три. Без кожи. Только мышцы, сухожилия, белое, влажное. Голова гладкая, без лица, только щель рта. Пять чёрных ногтей, длинных, как ножи, цепляются за бетон, оставляя борозды.
Оно снимало остатки обоев со стены подвала. Медленно. С наслаждением.
Юрий Михайлович достал пистолет.
Руки не дрожали. Он двадцать лет нырял за трупами.
— Стой, сука, — сказал он.
Существо повернулось.
Щель рта растянулась.
И прошептало голосом маленького Саши:
— Дядя Юра… ты следующий.
Он выстрелил.
Пять раз. В упор.
Пули прошли насквозь.
Оно даже не шелохнулось.
Потом шагнуло к нему.
Длинные пальцы коснулись его щеки. Нежно.
Как любовник.
Юрий Михайлович почувствовал, как кожа на лице начинает отходить.
Медленно.
С наслаждением.
И пришёл Обдирач…
Саше было семь с половиной, и он уже знал, что мир состоит из слоёв.
Сверху — обои в мелкий голубой цветочек, которые бабушка называла «последний привет от семидесятых». Ниже — газеты с выцветшими заголовками про «перестройку». Ещё ниже — штукатурка, пахнущая пылью и старым клеем. А под всем этим — бетон, холодный, как могильная плита. Саша любил думать, что если отодрать всё до конца, можно будет увидеть, как дышит дом.
Двор их хрущёвки на окраине Бирюлёво Восточного был зажат между пятиэтажками, как зуб в старческих дёснах. Тополя здесь стояли с шестидесятых, высокие, больные, с трещинами в коре, из которых каждую весну текла белая пена. В июле 2024-го что-то с ними случилось.
Сначала Саша заметил одно дерево у качелей. Кора висела вниз длинными, почти прозрачными лентами, будто кто-то снял с тополя кожу чулком. Обнажённая древесина была влажная, розовато-белая, и от неё шёл тёплый, животный запах. Саша провёл ладонью — рука стала липкой, как после сырого мяса. Он вытер её о шорты и побежал домой.
Бабушка Тамара сидела на кухне, держала в руках одну и ту же чашку уже час и смотрела в окно, где солнце плавилось в пыльных стёклах. Деменция у неё была не злой — просто стирала последние годы, оставляя только детство и войну. Она всё ещё помнила, как пряталась в погребе от немцев, но не помнила, что внук уже не ходит в садик.
— Бабуль, кто деревья ободрал?
— Какие деревья, Сашенька?
— Во дворе. Как будто шкурку сняли.
Она улыбнулась пустой улыбкой:
— Это ветер, наверное. Ветер сильный стал. Всё сдирает.
Через неделю ободранных тополей стало двенадцать. Кора лежала под ними кучами — не обломки, а именно лоскуты, длинные, до трёх метров, свёрнутые в трубочки, будто кто-то аккуратно скатывал их, чтобы унести. Дворничиха тётя Люба материлась, тыкала метлой: «Пацаны, суки, опять бензопилой балуются». Но Саша видел: ни одного среза. Только следы ногтей. Глубокие, ровные, пять параллельных борозд на каждом стволе.
А потом запах пришёл в квартиру.
Сначала едва уловимый — сладковатый, древесный, с ноткой крови. Саша просыпался ночью и чувствовал: в комнате кто-то дышит тёплым. Он включал свет — пусто. Только обои в углу у окна слегка отдувались, будто за ними дуло.
Однажды утром он увидел первую полосу.
От плинтуса до середины стены — ровная, идеально прямая лента обоев висела вниз, открывая газету восемьдесят пятого года. «Правда» сообщала о съезде партии. Края отрыва были влажные. Саша потрогал — пальцы пахли тополями.
— Бабушка, это ты?
Тамара Петровна стояла в дверях, держась за косяк. Глаза её были мутные, но испуганные.
— Нет, Сашенька… Я боюсь. Мне кажется, кто-то под обоями живёт. Давно. Ещё когда я маленькая была…
С тех пор полосы росли каждую ночь. На пять сантиметров. На десять. Как будто кто-то измерял линейкой. Саша начал спать с фонариком под подушкой. Он слышал: после трёх ночи в бабушкиной комнате начиналось медленное, ласковое шуршание. Будто огромный кот точит когти о стену. Шур-шур-шур. И тяжёлое, влажное дыхание.
Однажды он не выдержал.
Подкрался к бабушкиной двери. Щель была приоткрыта на ладонь. Лунный свет падал прямо на стену напротив кровати. Обои там уже висели до потолка, обнажая голый бетон. А по бетону медленно ползли пять чёрных ногтей — длинных, как вязальные спицы, с острыми, загнутыми концами. Они цеплялись за шершавую поверхность, оставляя борозды, из которых сочилась прозрачная жидкость. Рука, которой принадлежали эти ногти, была тонкая, костлявая, без кожи — только белые сухожилия и мышцы, как у анатомического препарата. Она поднималась всё выше, к потолку, и там, где касалась, бетон становился мягким, податливым, будто глина.
Бабушка сидела на кровати спиной к двери. Голова её была опущена на грудь. Она не шевелилась.
Рука дотянулась до потолка, зацепилась, и тогда из-под кровати показалось ещё одно плечо. И второе. И узкая, вытянутая голова без лица — только гладкая кожа, натянутая на череп, и два глубоких провала вместо глаз. Оно вылезало медленно, складываясь, как паук, и весь его силуэт был неправильный: слишком длинные конечности, слишком узкие бёдра, позвоночник выпирал буграми, будто под кожей лежали свёрнутые обои.
Саша зажал рот рукой, чтобы не закричать.
Существо встало во весь рост — почти до потолка. Потом наклонилось к бабушке, нежно, как любовник, обняло её за плечи тонкими руками и прижало к себе. Лицо бабушки оказалось прямо напротив гладкой морды твари. Саша увидел, как губы Тамары Петровны дрогнули:
— Наконец-то… — прошептала она. — Я так долго ждала, когда ты придёшь за мной по-настоящему…
Существо открыло рот — рот был от уха до уха, без зубов, только влажная красная щель. Оно прижалось к бабушкиному лицу, и Саша услышал тихий, влажный треск, будто отрывали скотч от кожи.
Утром бабушка сидела в кресле у окна. Глаза открыты, улыбка на губах. Мёртвая уже часов шесть. Врач сказал — инфаркт во сне. Саша молчал. Он видел, что под ногтями бабушки — чисто. А вот на её щеках и лбу остались пять тонких, идеально параллельных царапин. Из них не текла кровь. Только прозрачная жидкость, пахнущая свежей древесиной.
В тот же день Саша пошёл во двор. Все тополя стояли голые. Кора лежала кучами, аккуратно свёрнутая в рулоны. А на одном из стволов, на высоте двух метров, кто-то выцарапал ногтями слова — неровно, но разборчиво:
СКОРО БУДЕТ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ
МАЛЕНЬКИЙ
Саша вернулся домой и впервые за всё лето запер дверь на все замки. Потом пошёл в бабушкину комнату, встал на табуретку и начал сам отдирать остатки обоев. Быстро, лихорадочно, до крови срывая ногти. Потому что знал: если не снять всё до бетона самому — оно придёт ночью и сделает это медленно, с наслаждением.
Он успел почти до потолка.
Когда обои кончились, под ними оказалась не штукатурка.
Под ними оказалась кожа.
Тёплая, живая, с тонкими голубыми венами. И она дышала.
Саша прижался к ней лбом и заплакал.
Где-то внизу, в подвале, в шахте лифта, в пустых тополях — везде одновременно — раздалось довольное, влажное шуршание.
Обдирач был уже внутри.